Лондон, мать! Сага о современных женщинах - Дарья Протопопова

– А ты что, из тех… – Агнешка снова заколебалась, подумав, что Марек, в сущности, ни в чем не виноват, и решила продолжить диалог без ругани, – из тех, кто отрицает глобальное потепление?

– Я ничего не отрицаю, я просто считаю, что оно неизбежно и что глупо мучить себя, создавать себе какие-то неудобства, надеясь, что наша сырая, леденющая спальня кого-то спасет. Люди жгут газ, вырубают деревья, качают нефть – и ты ничего с этим не сделаешь.

– Если все будут так рассуждать, – Агнешка выключила воду, сняла перчатки и, отвернувшись от раковины, приготовилась на этот раз выговориться окончательно, – Земле точно не полегчает и…

– Земле полегчает, если человечество вымрет! – перебил Марек.

Агнешка испуганно дернулась, услышав эхо своих мыслей в словах такого уравновешенного человека, как муж. Значит, она не одна так считает.

– Ты не понимаешь! – продолжал Марек, но она его уже не слышала. – Если так рассуждать, то любой наш шаг уже вредит природе. Дорога, по которой ты едешь, дом, в котором живешь – всё это чужеродно природе. Что же теперь, всем вернуться в каменный век, без машин и дорог, без домов, и жить в пещерах?

Агнешка не слышала вопроса: ее мысль, как ветка, упавшая в быструю реку, уже неслась по течению, и ей не за что было зацепиться. Идея смерти дохнула привычным умиротворяющим дурманом. Земля без людей. Было бы здорово! Было бы так здорово, что она бы, наверное, решилась сама исчезнуть. А как же дети, Марек? Ну и они заодно. Только чтоб не больно, а просто так, взять – и исчезнуть. Неужели она, Агнешка, правда согласилась бы на такое?

Она шагнула к мужу.

Ей представился залитый светом зал, немного похожий на зал суда, но освещенный так ярко, что ни судей, ни аудитории, чье перешептывание доносилось до нее, видно не было. Сама она стояла у стойки с микрофоном, как ответчица, но почему-то в одной ночной рубашке и босиком. Рубашка, впрочем, была теплой, байковой, и доставала до самого пола: в такой рубашке она бегала в детстве по варшавской квартире.

– Согласна ли ты, Агнешка, – раздался голос спереди и сверху (очевидно, заслоненный светом судья сидел под самым потолком), – чтобы человечество, включая тебя и твою семью, твоих детей, пятилетнего Адама и семилетнего Роберта, твоих родителей и твоего мужа, Марека, включая всех-всех до единого, перестало существовать? И чтобы ваш дом, как и вообще всё человеческое на Земле, превратился в прах и пропал без следа? Без. Следа.

Последние слова голос произнес уже не в форме вопроса, а как приговор. Тут свет погас, и перед Агнешкой, словно на экране, появилась сцена из ее детства. На одном из старых варшавских бульваров росла липа. Агнешка обожала это дерево, росшее прямо напротив булочной Kuracyjna, «Лечебная». Странное название для булочной, но она действительно производила лечебный эффект: даже просто проходившие мимо люди, почувствовав аромат выпечки, вспоминали вдруг, что есть в жизни благодать. Булочная, впрочем, была бы гораздо менее очаровательной, если бы ее не защищала от дорожной пыли и яркого солнца огромная липа, в мае одевавшаяся в сочную зеленую листву. Купив в булочной халку – булочку-косичку, шли и садились на скамейку у липы. А потом липу срубили. Агнешка до сих пор помнила, как уже издалека, на подходе к булочной, увидела опустевший угол улицы и голую стену, которая больше не радовала. Ей всю жизнь потом казалось, что липа так и продолжает расти где-то в другом измерении, и что это она, Агнешка, в тот день попала в неправильный, испорченный мир.

– Согласна! – закричала она.

– На что ты согласна? – закричал в ответ Марек и с ужасом увидел, что Агнешка выхватила из раковины невымытый нож. – Стой, ты чего?!

Не зная, чем защититься, он откинул дверцу духовки, и та легла между ним и женой. Агнешка, стиснутая между плитой и раковиной, взглянула на острие ножа, с которого капала пена. «Не могу больше!» – со злобой пронеслось у нее в голове, и она, обхватив рукоятку ножа обеими руками, направила лезвие на себя, в живот.

Нож вошел неглубоко, но боль и рев Марека, бросившегося к ней (он налетел в панике на открытую дверцу духовки, и пока ее захлопывал, Агнешка осела на пол), боль и ее собственный крик, прозвучавший как-то странно, словно вдалеке, заглушили видение Судного дня. Она увидела кровь, бившую из раны, Марека, бегущего к телефону, и вдруг ощутила, что плывет. Вернее, не плывет, а покачивается на поверхности моря.

Море простиралось со всех сторон, вдалеке желтел идиллический пляж – в точности на таком пляже с пальмами Агнешка всегда мечтала отдохнуть. Теплая вода ласкала кожу. Агнешка вынула из воды руку и стала любоваться стекавшими по ней каплями: они причудливо блестели на ласковом солнце.

Как же все-таки хорошо на море, подумалось ей.

Глава 4

Глава 4

Лесные дали

Лондон… Что слышится в этом звуке молодой женщине из Москвы по имени Лариса? Слышится не очень много, особенно когда вокруг шуршит на свежем летнем ветру высокая трава, а растянувшаяся перед глазами любимая Москва-река умоляет окунуться в прохладную воду плеса.

Лариса полулежала на берегу, и ей открывалась дорогая сердцу панорама подмосковных далей с того обзорного места, где река мягко огибает старинное сельцо Иславское.

Добираться пришлось на двух автобусах. Можно было и на такси, но Ларисе захотелось воспроизвести воспоминания детства. А в детстве служебный автобус вез до Горок-10, а дальше шли пешком. Или шли от пансионата вдоль реки. Теперь, на пятом месяце беременности, пешком был не вариант.

Лариса приехала в Москву навестить мать (отец давно умер), перед тем как летать ей будет нельзя. По мнению матери, летать ей уже было нельзя, равно как и выходить из дома в «этом грязном Лондоне». Мать Ларисы жила у Сивцева Вражка – на едва ли не единственном (за исключением, пожалуй, территории московского Кремля) по-больничному чистом пятачке столицы. Ощущение клинической чистоты в воспоминаниях Ларисы усиливала близость правительственной клиники: высокого здания с разностильными мраморными колоннами и куполом, увенчанным башенкой-лантерной. Клиника, где когда-то лечился отец Ларисы, бывший партийный работник, по архитектуре походила на многоярусный свадебный торт. Типичный сталинский ампир, оно вздымалось над окружающими улочками и словно пыжилось перед скромными домами Аксаковых и Герцена.

Разностильная архитектура (если архитектурой можно было назвать бункеры, украшенные двускатными крышами или неожиданным тонированным окном во всю стену) била по глазам и в сельце Иславском. Теперь это было уже не сельцо, а охраняемая территория. СНТ «Садко». Садоводческое некоммерческое товарищество.

Лариса, приподняв солнечные очки, с грустью взглянула в сторону Спасского храма, украшавшего береговой изгиб. Без этого храма Иславское действительно превратилось бы в безликое садоводческое товарищество. А с ним это место еще хранило какой-то возвышенный смысл. «В тени крыл Твоих укрой меня» – Лариса вспомнила дореволюционную открытку Елизаветы Бём с этой надписью на фоне херувима.

Продажей дореволюционных безделушек, а также более серьезных предметов искусства, вывезенных легально и, возможно, нелегально, из России, они с мужем Кириллом занимались уже несколько лет. При вопросе покупателя о «контрабандности» того или иного предмета Лариса невольно вспоминала фразу из «Брата-2» об «эхе войны», после чего ей становилось жутко смешно16. Пару раз из-за ее неуместного смеха сделка срывалась, Кирилл сердился, а она втайне даже радовалась: старинная вещь подольше оставалась в их распоряжении, а иной раз возвращалась обратно в Россию.

Лариса лежала на спине, подложив под голову кожаный рюкзачок. Над еще небольшим животом пузырилось платье из голубой тафты. («Под цвет летнего подмосковного неба, как я и надеялась», – подумала Лариса.) В животе было тихо: ребенок кувыркался в нем ночами. Лариса погладила живот и в очередной